Архетип воспроизводства населения и первая демографическая революция

Человечество начинает свой исторический путь в условиях исходного экологического, унаследованного им от прошлого. Люди – даже если говорить только о неантропах Homo sapiens, появившихся 35-40 тыс. лет тому назад, - далеко не сразу изменили окружающий их мир. Долгое время, подобно животным, они ничего не привносили в природу, ничего не преобразовывали в ней, а имели в своем распоряжении только те средства существования, которые можно было найти в природе готовыми. Поэтому даже выделившись из животного мира, люди, как и животные, должны были оставаться в постоянном равновесии со всеми элементами тех естественных экологических систем, к которым они принадлежали.

Исходному экологическому равновесию должно было соответствовать и исходное демографическое равновесие, условия жизни первобытного человека, вероятно, долгое время не давали основы для принципиальных изменений качественных и количественных характеристик рождаемости и смертности. Палеоэкономические расчеты, археологические и этнографические материалы показывают, что населения, жившие в условиях присваивающей экономики, могли существовать только при очень низкой плотности – порядка нескольких человек на 100 км2. Чтобы плотность населения длительное время не выходила за эти пределы, не должны были существенно изменяться ни численный состав общины, ни общее количество общин, обитающих на данной территории. Одним из регуляторов плотности населения была миграция, но главную роль, вероятно, все же играло то, что постоянно сохранялись такие уровни рождаемости и смертности, при которых значительный рост населения был просто невозможен.

Соответствие уровней рождаемости и смертности экологическим требованиям, предъявляемым к воспроизводству населения в целом, отчасти обеспечивалось автоматически, отражая естественную согласованность функционирования различных частей одного социального организма, имеющего единую основу развития – крайне примитивную экономику, неразвитые общественные отношения, сильную зависимость от природы и т.п. Однако эта внутренняя согласованность не гарантировала полностью демографического равновесия. Ведь человек – даже и ранний собиратель – нарушал господствующий в природе автоматизм, он постоянно расширял область совей свободы, мог взять у природы больше, чем любое животное, мог искусственно ограничить рождаемость и т.п. Одного лишь естественного автоматизма для поддержания демографического равновесия теперь было недостаточно. Нужны были специальные механизмы, которые вводили бы демографическое поведение людей в рамки, диктуемые общественной потребностью.

Возможности целенаправленного воздействия на демографические процессы у первобытного человека были очень небольшими, но в той мере, в какой они существовали, поведение людей было не инстинктивным, а определялось социально-культурными нормами. Имеется достаточно данных, свидетельствующих о том, что за долгие годы существования первобытнообщинного строя люди приобрели смутное, но в основных чертах правильное представление о связи между занимаемой ими территорией, обычным прожиточным минимумом и численностью популяции. Они стремились ограничить рост численности либо такими грубыми, но эффективными мерами, как аборт, детоубийство или пожизненное вдовство, либо посредством различных табу, запрещавших половые сношения в определенное время года. Стихийные бедствия, вредители и болезни брали у людей свою дань, но в целом узаконенное детоубийство, аборты и табу всегда древнему человеку способ регулировать рост популяции.

Полагают, в частности, что демографическое равновесие на ранних стадиях человеческой истории обеспечивалось несколькими сложными, дублирующими друг друга механизмами, которые действовали на разных уровнях (племена, общины, семьи), порождая сложную иерархическую организацию человеческих сообществ.

Социально-культурный механизм приводил рост численности населения в соответствие с границами, которые предписывала природа, - таков отличительный признак того типа воспроизводства населения, который пришел непосредственно на смену размножению животных. В дочеловеческом мире природа не только не ставит эти границы, но и заботится об их соблюдении. На более поздних этапах развития человеческого общества социальный контроль над воспроизводством населения развивается параллельно расширению границ роста численности человеческих популяций в результате производственной деятельности людей. Но первые шаги на историческом пути человечество делает с таким типом воспроизводства населения, который формируется «между двух миров»: цели демографического регулирования ставится природой, средства даются обществом. Этот исходный тип будем называть архетипом[1] воспроизводства населения.

Свойственный архетипу воспроизводства населения демографический механизм выполнял, по существу, старые функции, которые в животном мире выполнялись биологическим механизмом. Но он содержал в себе потенциальные возможности приспособления процесса размножения к иным условиям равновесия, возможности, которые сыграли огромную роль в последующие исторические эпохи.

Архетип воспроизводства населения изучен населения изучен слабо. Сам факт его существования – не более, чем гипотеза, в пользу которой сейчас имеется лишь ограниченное количество доводов. До тех пор, пока не выявлены существенные качественные различия в основных демографических процессах – в рождаемости и смертности, свойственных архетипу и пришедшему ему на смену типу воспроизводства населения (а это не сделано), все соображения, относящиеся к исторической специфике архетипа, остаются гипотетическими.

Архетип воспроизводства населения был неразрывно связан с палеолитической экономикой и с теми общественными отношениями, которые могли развиваться на ее чрезвычайно узкой базе. Характер производства и социальных отношений со времени появления Homo sapiens в основных чертах сохранялся неизменным и характер воспроизводства населения, повсеместное господство его архетипа.

Однако и в самую раннюю эпоху человеческой истории производительные силы не стояли на месте, и условия жизни людей очень медленно эволюционировали, шло длительное накопление прогрессивных изменений в материальных условиях и социальной организации жизни и деятельности людей. Разумеется, эффект каждого отдельно взятого изменения мог быть лишь очень незначительным и не способен был привести к изменению экономической и социальной системы первобытного общества. Но по мере того, как таких изменений накапливалось все больше и больше, возникали и распространялись элементы новой экономики, которые вступали в противоречие со старой хозяйственной системой и подрывали ее основы.

Со своей стороны и демографическое развитие сыграло важную роль в назревании кризиса старой хозяйственной системы. Социально-экономический прогресс подтачивал основы демографического равновесия, свойственного обществу, основанному на присваивающей экономике. Демографическая стабильность постепенно уступила место пусть очень медленному, но неуклонному росту численности палеолитических населений и, что самое главное, их плотности. Если присваивающая экономика не подготовлена к коренным переменам, повышение плотности населения может привести к катастрофе, но когда элементы новых экономических отношений уже достаточно созрели, рост плотности может оказаться одним из сильнейших стимулов перехода от присваивающей экономики к производящей. Так, возможно, и было во многих случаях. Например, В. М. Массон пишет, что “скорее всего именно относительно густая заселенность верхнеопалеолитической и мезолитической Европы была одной из предпосылок победного шествия по этой территории производящей экономики в VI-IV тысячелетиях до н.э.”.

Кризис всей системы отношений, базировавшихся на присваивающем хозяйстве первобытных собирателей, охотников и рыболовов, и вызвал в конечном счете устранение этих отношений и замену их новыми. Перемены охватили все стороны жизни человеческого общества, в частности, они привели к замене архетипа воспроизводства населения его новым историческим типом – к первой демографической революции.

Мысль о том, что такая революция действительно произошла, высказывались многими авторами, однако это все же не общепризнанный факт. Характер демографических изменений, происходивших в эпоху неолита, пока настолько неясен, что различные ученые высказывают по этому поводу прямо противоположные мнения. Одни предполагают, что эти изменения были связаны со снижением смертности, тогда как, по мнению других, происходило ее повышение. Есть авторы, которые считают, что присваивающим обществам был свойствен такой же тип воспроизводства населения, какой господствовал позднее во всех аграрных классовых обществах и дожил до наших дней.

Важным эмпирическим подтверждением гипотезы первой демографической революции иногда считают значительное ускорение роста численности населения в эпоху неолита, переход от почти полной неизменности численности населения к ее ощутимому росту. Рассматривая этот факт в духе общепринятых представлений о современной демографической революции и давая ему аналогичное истолкование, нетрудно прийти к мысли, что прогрессивные экономические и социальные изменения, которые несла с собой неолитическая революция, привели к увеличению продолжительности жизни и расширению области демографической свободы. Механизм же управления прокреационными исходами оставался прежним, в силу чего и образовался некоторый разрыв между рождаемостью и смертностью в пользу рождаемостью и смертностью в пользу рождаемости, обусловивший ускоренный рост населения. Эта мысль высказывалась различными авторами. Однако более тщательный анализ порождает сомнения в ее правильности. Новые темпы роста численности населения кажутся высокими только на фоне совершенно ничтожных темпов роста эпохи верхнего палеолита, но вообще они весьма низки. Они увеличились от тысячных до сотых долей процента в год, что возможно при очень небольшом изменении в соотношении рождаемости и смертности. Достаточно увеличения числа дочерей, доживающих до среднего возраста матери, на 10 %, чтобы неизменность численности населения сменилась его ростом примерно на 0,03 % в год. Такое увеличение, вероятно, было доступно и при донеолитических условиях рождаемости и смертности, поскольку же и тогда приходилось искусственно ограничивать рост численности населения, а потому оно не может рассматриваться как свидетельство того, что эти условия существенно изменились.

Сторонники гипотезы первой демографической революции обычно исходят из предположения о том, что в эпоху неолита отодвинулся рубеж максимально доступной продолжительности жизни (демографическое ограничение). Но возможно и другое допущение: этот рубеж остался прежним или отодвинулся незначительно, но изменился рубеж минимальной продолжительности жизни, допустимой по социальным соображениям (недемографическое ограничение). Ведь неолитическая революция принесла с собой не только новую экономику, это была эпоха глубочайшей перестройки всех общественных отношений и самого человека. с точки зрения воспроизводства населения, может быть, наиболее важно, что это была эпоха повсеместного и окончательного утверждения института семьи.

Хотя семья возникла как полифункциональный институт, очевидна конституирующая роль в ее происхождении функций, связанных с продолжением рода. Объединение различных функций в семье произошло не потому, что когда эта жизнедеятельность стала более сложной и разнообразной, полифункциональная семья оправдала себя в ходе исторического отбора наиболее рациональных и эффективных для своего времени институтов, доказала свою жизнеспособность в конкуренции с другими формами организации жизни людей. Решающую роль в победе семьи сыграла, вероятно, возможность расширения сферы личной собственности в условиях производящей экономики и превращение семьи в самообеспечивающуюся хозяйственную единицу, возникновение наследуемого имущественного неравенства, эксплуатации человека человеком и других экономических и социальных явлений, неизвестных родовому строю. Но для вас важно, что семья стала в полном смысле слова семьей только тогда, когда объединила в себе все этапы процесса возобновления поколений от зачатия до смерти. Благодаря этому она, несмотря на свою полифункциональность, приобрела черты специализированного института, призванного обеспечивать непрерывное воспроизводство жизни и ее сохранение – в противовес менее специализированным, синкретичным родовым институтам.

К тому времени, когда семья, вырастая из зачаточных, промежуточных, переходных семейных форм, существующих наряду с родовой организацией, достигает зрелости, приобретает определенность и ее исключительная ответственность за продолжение рода, за производство потомства, за преемственность поколений внутри семьи, складывается и получает мощное эмоциально-психологическое подкрепление ее внутренняя сплоченность вокруг решения этих задач. Семья – огромный шаг к осознанию человеком своего «Я» и противостоящих всем остальным. Рождение, болезнь, смерть в семье – события, в той или иной степени затрагивающее внутреннее «Я» других членов (а не просто их внешнее существование), а потому эмоциально окрашенные. Счастье, горе – состояния, ассоциирующиеся прежде всего с судьбой близких людей, членов своей семьи.

Переход к последовательно семейной форме воспроизводства населения, вероятно, в наибольшей степени способствует реализации благоприятствующих удлинению человеческой жизни, материальных возможностей, созданных революцией в производстве. Не просто стены более совершенного жилища лучше защищают теперь жизнь появившегося на свет ребенка, но весь дух семьи, лары и пенаты, которых не знало первобытное общество. Детоубийство перестает быть бесспорной альтернативой нерождению ребенка. Прежние освященные тысячелетиями демографические отношения осознаются теперь как недопустимо грубые, варварские, они не соответствуют новым условиям и должны быть заменены чем-то иным.