Историко-генетическая социология М. М. Ковалевского

Генетическая социология складывалась почти одновременными усилиями ряда западных исследователей - Л. Г. Морганом, Д. Ф. Мак-Леннаном, А. Постом, Г. С. Мэном, И. Бахофеном, Э. Б. Тэйлором - и русских, среди которых ведущее место, безусловно, принадлежало М. М. Ковалевскому, определявшему генетическую социологию как "эмбриологию человеческих обществ". Ее главной задачей Ковалевский считал выделение в особую группу сходных у разных народов на сходных ступенях их развития обычаев и учреждений, форм общежития с целью создания общей социологией картины общего прогрессивного развития человечества. Предмет же изучения генетической социологии - та «часть науки об обществе, его организации и поступательном ходе, которая занимается вопросом о происхождении общественной жизни и общественных институтов...» [38, т. 2, с. I.].

Генетическая социология в междисциплинарном отношении является как бы посредницей между общей теорией и частными социальными дисциплинами. Она опирается на фактические данные, прежде всего, истории, палеонтологии, археологии, сравнительного языкознания, антропологии, демографии, культурологии и особенно этнографии. Вопрос об отношении социологии к вышеперечисленным наукам Ковалевский решал в том смысле, что «конкретнее науки об обществе, поставляя социологии материал для ее умозаключений, в то же время должны опирать свои эмпирические обобщения на те общие законы сосуществования и развития, какие призвана устанавливать социология как наука о порядке и прогрессе человеческих обществ» [38, т. 1, c. 30]. Социологи генетического направления были сторонниками полипричинного объяснения социальных явлений, по которому следует говорить не об одностороннем детерминизме, а о воздействиях, оказываемых друг на друга всеми явлениями: политическими, экономическими, демографическими, религиозными и т.п., из которых складывается общественная жизнь.

История жизни и творчества М. М. Ковалевского достаточно широко освещена в литературе [3, 10, 39]. М. Ковалевский был выходцем из богатой дворянской семьи, получил превосходное домашнее образование, прежде всего знание основных европейских языков. Обе его диссертации - магистерская (1875 г.) и докторская (1880 г.) были подготовлены на основе материалов по истории английского общественного строя средних веков.

Среди всех русских социологов конца XIX - начала XX в. именно Ковалевский играл самую важную роль в духовном объединении и взаимном понимании Запада и России. Подготовка магистерской диссертации заставила его провести несколько лет за рубежом. Во время поездки ученый знакомится и общается со многими известными людьми. Он лично знал многих ведущих западных социологов своего времени: В. Беджгота, Д. Милля, Л. Уорда, Г. Спенсеpa, Э. Дюркгейма, Г. Тарда, Р. Вормса, Г. Де Греефа, Т. Масарика, Ф. Энгельса и других, а среди русских - всю нашу верхушку - П. Лаврова, Н. Михайловского, А. И. Чупрова, Е. Де Роберти, С. Южакова, Н. Кареева, П. Сорокина, В. Ключевского, В. Соловьева, М. Бакуниа и других.

С 1877 по 1887 г. он преподает в Московском университете. Как преподаватель, Ковалевский сложился довольно рано и в специфической манере читал лекции всю последующую жизнь. Слушатели свидетельствовали: его лекции отличались четкими планами, объективностью, редкой терпимостью к чужим точкам зрения, разнообразными, свежими научными данными.

Ковалевский зачастую испытал на себе полицейский пресс вплоть до 1887 г., когда он был уволен с профессорской должности в виду "отрицательного отношения к русскому государственному строю". Ученый уезжает из России. Период пребывания за границей (1887-1905) - еще одна блестящая страница его биографии. "Русский ученый, устраненный от кафедры в своем Отечестве, стал культурным гражданином мира, аккредитованным представителем передовой мыслящей России в умственных центрах Европы", - вспоминал известный литературовед Д. Н. Овсянико-Куликовский.

Ковалевского довольно быстро приглашают в Оксфорд: он становится первым русским, призванным говорить о России на английском языке, так как до этого времени приглашали немцев и датчан. Тематика его лекций в Европе и в Америке включала в себя самые разнообразные темы: становление общества, права, морали, семьи, собственности, политических учреждений; историю экономического и социального развития Европы и т.д. Особый интерес западные слушатели проявляли к России: истории становления ее хозяйственного уклада, формирования государственно-правовых институтов. В годы пребывания за рубежом Ковалевский стал признанным авторитетом в мировой науке. Его многочисленные научные работы широко публиковались на Западе. В 1907 г. он был избран членом-корреспондентом Французской Академии. Он избирался также почетным членом Академии законодательств в Тулузе, почетным членом исторического общества в Венеции, членом Британской ассоциации наук; с 1895 г. вице-председателем, а с 1907 г. председателем Международного института социологии в Париже. Очевидно, что научные интересы Ковалевского хотя и формировались главным образом на зарубежном материале, тем не менее, служили и своеобразным ответом на запросы трансформирующегося русского общества. Откликом такого рода стало и увлечение Ковалевского идеей качественно новой постановки дела высшего образования. Многотомные труды Ковалевского выходят на русском и иностранных языках. В работе "Современные социологи" (1905 г.) представлен критический обзор важнейших вкладов Тарда, Гиддингса, Болдуина, Гумпловича, Дюркгейма, Зиммеля, Маркса и других в социологическую науку. Э. Дюркгейм, Р. Вормс и другие социологи в свою очередь пишут рецензии на работы русского социолога.

Но в ходе этой разнообразной и успешной научной, преподавательской и организационной деятельности Ковалевского неумолимо тянуло читать лекции "по-русски и для русских". Интерес к социологическому знанию и методологии пробудился в кругах российской общественности задолго до появления работ Ковалевского. Но деятельность различных социологических направлений либо оставалась фрагментом социогуманитарной науки (например, социология права), либо не выходила за рамки идейно-просветительских задач (деятельность Н. Михайловского, П. Лаврова). Поэтому в становлении отечественной социологии, особенно в ее институционализации, формировании организационных основ развития социологического знания, роль Ковалевского была решающей, во многом уникальной. Он стоит у истоков социологического образования в России.

Школа должна быть вне политики - в этом Ковалевский был убежден, видя главную цель преподавания в подготовке широко и свободно мыслящих людей, смягчение резких противоположностей между крайними мнениями, сближение политических групп, способных действовать на общей почве. Но социология в России с первых шагов буквально преследовалась властями и в связи с этим ее институционализация в ту пору практически не могла осуществляться.

Возможно, из-за подобных трудностей в родном отечестве он 1901 г. организует вместе с Ю. Гамбаровым и Е. Де Роберти "Русскую школу общественных наук" в Париже. Ковалевскому удалось пригласить крупнейших русских и западноевропейских специалистов, создать интересную программу по социологии, набрать сотни студентов и проработать ряд лет. Русская высшая школа общественных наук в Париже была действительно прообразом факультета социологии. 1(14) ноября 1901 г. день открытия Русской школы - с полным основанием может считаться «Днем социолога».

В сфере социологии М. Ковалевский - последовательный позитивист, считавший, что научную социологию создал О. Конт. Социология, полагал он, «необходимо отвлекается от массы конкретных фактов и указывает лишь общую их тенденцию, никогда не теряя из виду основной своей задачи ‑ раскрытия причин покоя и движения человеческих обществ, устойчивости и развития порядка в разные эпохи в их преемственной к причине связи между собой» [38, т. 1, c.9]. Но, опираясь в своих обобщениях на материал конкретных наук, социология «как общая наука, призванная объяснить прошлое и настоящее разнообразнейших форм человеческой солидарности и самую природу последней», тем не менее, «не должна заимствовать у конкретных дисциплин свои основные посылки, а вырабатывает их сама, принимая во внимание разнообразно человеческих чувствований к потребностей» [41, c. 286]. Понимание предмета социологии Ковалевским отражает тот факт, что он складывался как ученый в эпоху расцвета глобальных теорий эволюции и прогресса. Это была признанная сфера социологии. Но в отличие от многих эволюционистов XIX в., интересовавшихся преимущественно мировой эволюцией человеческого общества в целом, Ковалевский перенес центр тяжести на анализ относительно завершенных циклов развития отдельных институтов и сфер общества ‑ хозяйства, политико-правовых учреждений и др. Его огромное научное наследие содержит и документированное исследования по общей экономической истории Европы и отдельных стран, и историю избранных учреждений и институтов у разных народов, и т.д.

Однако, Ковалевский полагал, что нет ни одной концепции, которая бы играла роль общей полной объяснительной теории. Сложились лишь односторонние подходы - психологический, экономический, формальный, демографический, географический. Эти теории одного фактора ущербны, когда они претендуют на роль единственно верных. Позаимствовав известное алгебраическое сравнение у Ф. Энгельса, Ковалевский доказывал, что вся будущность социологии и сравнительной этнографии зависит от того, откажутся ли они «от несчастного стремления сводить все подлежащие решению задачи к уравнению с одним неизвестным...», т.е. от неправомерного упрощения задач исследования. По его убеждению, «в действительности мы имеем дело не с факторами, а с фактами, из которых каждый так или иначе связан с массою остальных, ими обусловливается и их обусловливает [38, т.1, с. 104]. Говорить о факторе, т.е. о центральном факте, увлекающем за собою все остальные, для меня то же, что говорить о тех каплях речной воды, которые своим движением обусловливают преимущественно ее течение. Будущее представит собою не решение, а упразднение самого вопроса о факторах прогресса...» [41, c. VIII]. Ковалевский указывает направление поисков для единственной целиком «абстрактной науки об обществе» ‑ социологии: «... социология в значительной степени выиграет от того, если забота об отыскании фактора, да вдобавок еще первичного и главнейшего, постепенно исключена будет из сферы ее ближайших задач, если в полном соответствии со сложностью общественных явлений она ограничится указанием на одновременное и параллельное воздействие и противодействие многих причин» [38, т. 1, с. XIV]. Ковалевский считал необходимым интегрировать отдельные верные идеи разных подходов.

Предметом социологии ученый объявляет "социальный порядок и прогресс": «нет порядка без прогресса, … прогресс слагается из последовательной смены известных общественных и политических состояний в связи с развитием знания, с ростом населения, с изменениями, происходящими в производстве, обмене и т.д.» [38, т. 1, с. 58-59]. Всякая дисциплина должна «оперировать впредь лишь с фактами, прочно установленными и изучаемыми в тесной связи со всем прошедшим и всем настоящим тех народов, у которых они встречаются» [38, т. 1, с. 104]. Это означает, что метод социологии должен быть не просто сопоставительным, сравнивающим культуры разных времен и народов. Только сравнением ряда параллельных эволюций, к примеру, данного учреждения (института) в разных местах и в разное время, можно установить законы его эволюции, т.е. необходимые, независимые от местных особенностей, климата, расы и т.д. взаимоотношения явлений, составляющих эволюционный процесс.

Прогресс в гражданских и политических учреждениях состоит, по мнению Ковалевского, в замене гражданского неравенства равенством всех перед законом, судом, налогом, государственной службой и т.д., а также в процессе замены внешнего руководительства личной и общественной самодеятельностью [42]. Измеряется прогресс увеличением взаимодействия и взаимозависимости индивидов, групп и обществ [38, т. 2, c. 56-58]. Социальный же порядок, по Ковалевскому, есть система взаимодействий людей разного рода, подчиняющаяся особым законам эволюции и функционирования. Законы эволюции (их поиск и составлял предмет генетической социологии) демонстрируют типологическое единство институтов и явлений разных культур и народов на основе их происхождения. Законы функционирования в свою очередь показывают более короткие в социальном времени и пространстве цепи зависимостей. Взятые вместе они составляют основу общества или "социальный порядок". Общественный прогресс, по Ковалевскому, это постепенное расширение сферы солидарности: от небольших групп к народности, нации, государству, церкви и т.п. Идею прогресса Ковалевский называл «единством истории», т.е. допущением общности культурного развития, допущением «факта поступательного движения человечества и при отсталости тех или других народов, так как последние рано или поздно принуждаются к восприятию высшей культуры...» [41, c. 14]. Это самое «единство истории», предполагающее прогрессивность общей эволюции человечества, нужно Ковалевскому, чтобы объяснить нередкие сходства между обществами, культурами, общественными структурами, прямо не воздействующими друг на друга, разделенными пространственно и исторически и не связанными общностью происхождения.

В отличие от некоторых буржуазных теоретиков, называя капиталистические порядки «последней известной нам стадией», он вовсе не имел в ввиду, что она ‑ вершина развития, а просто, что они пока самое позднее известное науке звено эволюционной цепи.

В своем понимании прогресса Ковалевский продолжал контовско-спенсеровскую линию, исходя, по сути, из ценностей буржуазного либерализма. На этом основании некоторые современники-соотечественники не считали Ковалевского частью русской социологической традиции, видя в нем представителя западной либеральной мысли. Действительно, он мало ссылался на русские работы и значительно отличался по стилю своего «социологизирования» от других русских обществоведов. Ковалевский стремился построить научную социологию на объективном изучении истории социально-экономических, политических и правовых институтов и говорить как бы от лица безличных законов эволюции, очищенных от субъективистских пристрастий и злободневной идеологической партийности.

Безусловно, Ковалевский двигался в основном русле западноевропейской социологии: европейские социологи старалась уловить качественно новое усложнение общественных отношений, которое несли капиталистические порядки в гигантском росте разделения труда, а следовательно, и взаимозависимости людей, потребовавшей принципиально другой координации деятельности к социальной организации; в росте индивидуализма, в самодеятельности, рациональности и т.п.

Для нивелирования трудностей, связанных с реализацией предложенной Ковалевским методологической установки, им были разработаны особые приемы:

1. Монографическое изучение определенного исторического периода позволяет в общих чертах определить господствующую потребность эпохи и соответствующее преобладание в ней политических, экономических или религиозных факторов, хотя более глубокий анализ всегда убеждает, что в эпохи перевеса определенных общественных феноменов «рядом с ними происходила столь же глубокая эволюция и всех других сторон народной жизни в прямом или обратном отношении к господствующей тенденции, но всегда в тесной зависимости от нее» [41, c. XII].

2. Ковалевский признавал и искал некоторые устойчивые причинные отношения между определенными сферами общественной жизни. Наиболее постоянным стимулом экономического развития казался ему «наипростейший факт размножения человеческой породы» ‑ рост населения в связи с возрастающей его густотой. Если под прямым влиянием этого «демотического фактора» находится экономическая эволюция, то под влиянием последней изменяются политические институты, а под влиянием сферы «практической жизни», социальной политики и реальных действий эволюционируют право и мораль. Но даже такой биологический по своей природе фактор, как рост населения, ускоряет или замедляет свое действие в разные моменты истории под влиянием массы чисто социальных и психических причин, в том числе случайных: истребительных войн, эпидемий и т.д. Социолог не может ограничиться указанием на одну природу первичных факторов социальности, но должен проследить за их комбинациями в определенных общественных группах: семье, роде и т.д. В социальном мире обычны круговые причинные цепи, когда одно условие вызывает другое, оно – следующие и т.д. Поэтому, признавая себя сторонником «широкого, хотя и не исключительного, пользования экономическими объяснениями в области истории», Ковалевский в одних случаях мог оспаривать более тесную связь политических и правовых институтов с экономическими явлениями, чем, например, с накоплением знания, а в других ‑ напротив, дополнять односторонние теории анализом реальных экономических интересов [41, c. 59].

С уникальными знаниями и мощной энергией Ковалевского хватало на все. С 1906 г. наряду с научной и преподавательской работой Ковалевский погружается в общественную деятельность, становится членом Государственного Совета. Ковалевский искренне верил в силу просвещения и реформ. Он создает и возглавляет центристскую оппозиционную партию "демократических реформ".

Такой действительно выдающийся путь ученого, преподавателя, реформатора прервался весной 1916 г.: Ковалевский уходит из жизни. Современники вспоминали: "все у него было - и слава, и любовь женщин, и общественное сочувствие, и радость творческого, вдохновенного труда... Умных людей на свете очень мало. Пожалуй, еще меньше людей истинно добрых. А таких, которые бы соединили эти качества - ум и доброту - днем с огнем поискать. Вот таким-то счастливчиком был Ковалевский". "Со времени смерти Толстого русское общество не переживало другой, столь же крупной потери", - выразил мнение многих М. Туган-Барановский.

Потеряло не только русское общество, но и Запад - европейский и американский, - писал в некрологе о Ковалевском его друг, французский социолог Р. Вормс, ибо в глазах Запада Ковалевский "был символом русской науки в области социальных знаний". Профессор А. Меллэ (Колледж де Франс) назвал М. Ковалевского "великим социологом", а известный историк Ш. Сеньобос - великим европейцем, воспринявшим все благородные идеи, работавшим для нового расцвета России. И это было верно. Ковалевский, умирая, думал о русской науке и всю свою великолепную и очень обширную научную библиотеку завещал Московскому университету. В том же году созданное Русское социологическое общество, с единодушного согласия его членов, получило имя М. М. Ковалевского. Этим наши ведущие обществоведы подчеркнули свое уважительное отношение к его трудам и уму.

Изложение взглядов Ковалевского на эволюцию общественных порядков и политического строя показывает, что всего сильнее он был не столько в создании новых самостоятельных теорий, а в широком синтезе историко-социологической мысли своего времени на принципах позитивистского эволюционизма. Огромная эрудиция и критическое чутье при широкой терпимости помогала ученому отбирать нужный материал даже из теорий, враждебных основному ядру его воззрений. Анализируя социологические течения, Ковалевский неизменно старался отметить, с одной стороны, то положительное, что вносит данное направление в понимание природы общественных явлении, а с другой ‑ указать те границы, за пределами которых его выводы и гипотезы бессильны подвинуть решение коренных проблем социологии, как понимал их он сам. К концу жизни он довольно сильно отличался по своему философскому фундаменту от ведущих социологических мод начала XX в. (неокантианства и др.), оставаясь позитивистом старого закала в духе Конта и Спенсера. Как раз в то время эволюционизм и сама идея прогресса были атакованы с разных сторон.

Еще при жизни Ковалевскому случалось выслушивать упреки, однако именно он в своих исследованиях одним из первых в мировой науке успешно сочетал сравнительную историю, опирающуюся на письменные документы, и этнографический материал, основанный на личных наблюдениях и данных, собранных другими квалифицированными наблюдателями. Он подвергал факты, полученные из этих двух источников, взаимной перекрестной проверке, учитывал их функциональную согласованность между собой и с целым, с предосторожностями обставлял обобщения, чтобы не причислять себя, по его же выражению, к «ленивым умам», навсегда успокоившимся на единственной схеме однолинейной эволюции, под которую удобно подгонять любые факты. Различного рода критика эволюционизма совершенно упускает из виду постоянный кризиса самого исторического знания. В этом смысле уроки Ковалевского, активно работавшего как в общей и социальной истории, так и в социологии, могли бы быть вполне поучительны для современной буржуазной истории социологии, чтобы сделать ее, с одной стороны, более проблемной и понятийно организованной, чем обычный поток исторической продукции, а с другой - избавить от вульгарно-социологической схоластики, плодящей бесчисленные исторические «законы», не выдерживающие сопоставления с конкретным материалом.

Страстное участие Ковалевского в делах и судьбах родины, вплоть до сотрудничества в нелегальных изданиях за рубежами самодержавной России, позволяет по-другому взглянуть на всю его научную деятельность. Она тоже была одушевлена поисками лучшего будущего для русского народа, стремлением вывести его на главную дорогу мирового развития.

Сложным является вопрос о влиянии Ковалевского на развитие социологии в целом, о характере и границах этого влияния, поскольку речь в данном случае идет не о его конкретных научных трудах, а об идеях или теоретических обобщениях, которые формулируют новые исследовательские подходы, выводят науку на новые рубежи познания. В этом смысле бесспорен вклад ученого в обосновании методологического плюрализма в социологии. Вместе с тем, надо констатировать, что с именем Ковалевского не связано возникновение какой-либо целостной, завершенной социологической системы, как это можно говорить, например, по отношению к Э. Дюркгейму, М. Веберу или кому-то другому из ведущих социологов конца Х1Х-начала XX вв.

Объяснение данному явлению, видимо, надо искать в складе мышления и чертах характера М. Ковалевского, в особенностях его научных интересов. В этом плане интересны оценки, данные Ковалевскому близко знавшими его людьми - П. А. Сорокиным и Н. Кондратьевым. Так, в работе Н. Кондратьева говорится, что есть ученые, которые дают свою систему и затем уже движутся в ее пределах. Ковалевского он относит к тем ученым, которые, "исследуя всю жизнь все новые и новые области фактов, не дают законченной системы идей" [43, с. 196]. Ковалевский, по его словам, был не столько систематиком, сколько чистым исследователем. С этой оценкой перекликается и характеристика ученого, данная П. А. Сорокиным, который назвал М. М. Ковалевского "эмпириком до мозга костей", но эмпириком, который умел ценить широкий полет научной фантазии и широкие обобщения, делаемые на почве фактов [40, с. 9]. Отсюда во многом проистекает и знаменитое "разбрасывание" Ковалевского, устремлявшегося к новым и новым областям науки.

Таким образом, воздействие М. М. Ковалевского на отечественную социологическую науку, а тем самым и на европейскую социологию, не будучи формально связанным с выдвижением какой-либо законченной теоретической системы, носило широкий интеллектуальный и этический характер. Французский ученый Р. Вормс отмечал, что для науки во Франции и Англии М. М. Ковалевский был представителем российской социальной науки, тогда как в России признавали, что никто лучше его не знает достижений западной науки. Этим, по нашему мнению, определяется во многом уникальная роль М. М. Ковалевского в социологии на рубеже XIX и XX вв.: он был соединительным звеном между двумя научными сообществами - сообществами Западной Европы и России.

В настоящее время одна из важнейших задач - создание объективной истории нашей социологии, без идеолого-политических клише и умолчаний. Для развития социологии, ее институционализации, возрождения социологического образования в нашей стране необходимо изучение и продолжение традиций, заложенных еще в конце прошлого — начале нынешнего века российскими учеными и в их числе И. М. Ковалевским.

Деятельность М. М. Ковалевского имела большое значение для приращения социологического знания, определения места социологии в системе социогуманитарных наук, также распространения социологических идей, постановки преподавания социологии, формирования ее организационной структуры, становления социологической корпорации и социологической культуры.